Часть VIII. Невидимая узда как цифра управляет человеком, не выглядя как власть
ЧАСТЬ VIII. СОВРЕМЕННОСТЬ И ТЕНЬ: НЕВИДИМАЯ УЗДА
От цепи раба до персонального алгоритма — и почему живое неистребимо и всегда находит трещинки свободы
Оглавление
Вступление. Узда, которой не видно
Раздел 1. От завода к офису: корпоративная организация
- 1.1. Коллектив, переплавивший все прежние
- 1.2. Корпоративная культура: власть, ставшая желанием
- 1.3. Транснациональные корпорации: власть, оторвавшаяся от земли
- 1.4. СМИ: держатель картины мира
Раздел 2. Цифровая трансформация управления
- 2.1. Видеокамера вместо постового
- 2.2. Государство в смартфоне
- 2.3. Цифровое участие: вече без стен
- 2.4. Социальный рейтинг: список, ставший судьбой
- 2.5. Алгоритм: пастырь, которого не видно
Заключение части. Невидимая узда и неистребимое живое
Художественные якоря части («1984», «О дивный новый мир», образ выгорающего труженика) Краткие выводы части (12 пунктов) Словарик части Приглашение к диалогу
«Цепи рабства куются не на руках, а в умах». — мысль, повторённая на множество ладов от Руссо до наших дней «Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим; кто управляет настоящим, управляет прошлым». — Джордж Оруэлл, «1984»
Вступление. Узда, которой не видно
Мы прошли весь путь — от первого костра стаи до великих строёв Нового времени, и на каждом шаге, словно стрелка компаса, неуклонно указывал в одну сторону вектор от грубого к тонкому: меч, сменившийся законом, закон, уступивший деньгам, деньги, отступившие перед смыслом. Теперь — наш собственный день, дымящийся, незавершённый, ещё не остывший под пером историка.
И здесь управление достигает предельной своей тонкости — становится почти невидимым. Не цепь, не окрик, не приказ, не даже идеология, бьющая в лоб прямою проповедью, — а мягкое, бархатное управление средой, культурой, потоком сведений, а вслед за ним и алгоритмом, неслышно подбирающим каждому свою картину мира. Современность нашей оптикой — это эпоха, в которой власть научилась править, не выглядя как власть; в которой узда сделалась так тонка, что носящий её принимает её за собственную волю. И потому тень её — самая трудноразличимая из всех теней, какие отбрасывала история.
Разберём её тем же холодным и нелицеприятным взглядом, что и все прежние строи, помня неотступно третью несущую нашего метода: за всеми системами, за всеми плотинами и шлюзами течёт совокупный мотив живого общества, идущего, как и вся Вселенная, к усложнению. И условимся, как уговорено: всё излагаемое — версия, личный взгляд, рабочая гипотеза, а не приговор. Я ограничен опытом и знанием, как всякий человек; здесь возможны упрощения, спорные сближения, опора на нетвёрдые факты. Я предлагаю линзу, а не истину, — и кладу приглашение к спору в самое основание этой части.
Раздел 1. От завода к офису: корпоративная организация
«Хороший пастырь стрижёт овец, а не сдирает с них шкуру». — приписывается императору Тиберию
Начнём, по обыкновению, с организации тела общества в наши дни. Социалистический завод-коллектив и капиталистическая фабрика на наших глазах сменились новой формой — корпорацией и офисом. Проследим нашей оптикой этот переход и тот тончайший тип управления, что в нём родился.
1.1. Коллектив, переплавивший все прежние
Сравним нашей оптикой три формы трудового сообщества, уже нам известные, — и увидим новизну четвёртой. Мы прошли цех ремесленников — братство мастеров одного дела; капиталистическую фабрику — россыпь атомизированных наёмников у хозяина; социалистический коллектив — общину-«мы», берущую всего человека целиком. Современный корпоративный коллектив, нашей оптикой, — форма, вобравшая черты всех трёх и переплавившая их в новое.
Разберём сдвиг от завода к офису. От тела — к голове: прежде труд был по преимуществу физическим — поле, станок, молот; ныне в развитых странах центр тяжести сместился к труду умственному, информационному — экран, обработка знаков и смыслов. Нашей оптикой это прямое подтверждение вектора от грубого к тонкому: утончается уже сам труд, переходя от работы руками к работе головой. От принуждения — к вовлечению: фабрика держала работника нуждой, завод — принадлежностью и долгом. Корпорация же хочет иного — чтобы человек работал с увлечением, как за своё, отдавая не одни руки и часы, но сердце, ум, инициативу. Ибо умственный труд из-под палки бесплоден: творить по приказу нельзя.
Взгляд системы. Вот это последнее — поворотный пункт. Современная организация труда впервые делает ставку на живую силу человека как на главный ресурс. Ей нужен не послушный исполнитель, а вовлечённый, движимый мотивом, творящий работник. И потому она вынуждена обратиться к мотиву — к вектору К, — будить в человеке интерес, причастность, смысл. Здесь оптика наша торжествует: тот самый закон, что веками карал принуждение бесплодием — раб, крепостной, колхозник трудились спустя рукава, — теперь, в эпоху творческого труда, принуждает саму власть будить живое. Но — и здесь уже зреет зерно тени — будит она его не ради человека, а ради результата: живая сила человека становится самым ценным сырьём, которое корпорация научается добывать и пускать в дело.
1.2. Корпоративная культура: власть, ставшая желанием
Рассмотрим нашей оптикой главное изобретение современной организации — корпоративную культуру. Это новый, тончайший тип управления, и понять его — значит понять, как устроена власть в наш день. Что есть корпоративная культура нашей оптикой? Это управление через среду, ценности и смысл вместо управления приказом.
Разберём её механизмы. Миссия и ценности: компания провозглашает, что существует не ради прибыли, а ради высокой цели — «меняем мир», «делаем людей счастливее»; работнику дают смысл, причастность к большому и доброму делу — обращение к вектору К, к высоким ступеням. «Мы — одна семья», «одна команда»: воскрешается общинное «мы» — корпоратив, общие обряды, дух команды. Управление средой, а не приказом: не начальник кричит «работай», но сама атмосфера — открытые пространства, дружелюбие, игровые зоны, «свобода» — устроена так, чтобы человек сам хотел выкладываться, чтобы стёрлась граница меж работой и жизнью и он отдавал делу всего себя добровольно.
Словарь. Корпоративная культура — система ценностей, обрядов и смыслов компании, через которую она направляет поведение сотрудников не приказом, а средой и убеждением — так, что человек действует «по своей воле».
Взгляд системы. Нашей оптикой это вершина вектора от грубого к тонкому в управлении телом. Сравним всю линию, пройденную книгой: раба держала цепь (грубейшее, ОТ), крепостного — прикрепление (ОТ), наёмного рабочего — нужда (тонкая ОТ под маской свободы), советского работника — принадлежность и долг. Современного работника держат ценности, смысл и среда — управление обращается уже не к страху и не к нужде, а к высоким мотивам человека: смыслу, причастности, самореализации. Человек работает, ибо сам хочет, верит, увлечён. Это самое тонкое, самое незаметное и самое действенное управление из всех, что знала история: оно не давит снаружи — оно становится собственным желанием человека.
И именно потому, по закону двойственности, тень его — самая коварная. Тень первая: имитация высокого мотива ради чужой выгоды. «Миссия» и «ценности» сплошь и рядом не подлинный высокий мотив, а его имитация, надетая поверх всё той же цели — прибыли владельцев. Человеку дают переживание смысла и братства, чтобы он отдавал больше, а получал — как работник. Это тоньше прежней эксплуатации: там покупали часы, здесь покупают душу, веру, энтузиазм — и платят за них переживанием причастности. Тень вторая: стирание границ и поглощение человека целиком. Коли работа — «семья», а компания — «смысл жизни», у человека не остаётся себя вне работы: он берёт работу домой, живёт ею, выгорает — и всё «по своей воле». Управление, ставшее собственным желанием, не оставляет зазора свободы: от приказа отказаться можно, от собственного желания — нельзя. Тень третья, глубочайшая, через нашу третью несущую. Спросим главное: ведёт ли корпоративная культура человека его собственным коном — путём его личного предназначения? Сплошь и рядом — нет. Она ведёт его коном корпорации, выдавая его за его собственный. Подлинный высокий мотив есть движение своим путём, к своему смыслу; корпоративная же культура способна подменить личный кон человека целью компании — и тем перехватить самую живую силу, направив её не туда, куда зовёт его природа, а туда, где нужна прибыль.
Взгляд системы. И — обоими крылами зрения, ибо это не оговорка, а равная половина правды. Было бы неправдой видеть в корпоративной миссии лишь обман. Миссия бывает подлинной — и чаще, чем мнит циник. Прибыль и смысл неразделимы — и это здоровая норма, а не порок: человек по природе хочет и воплощать большое, и получать за это. Вовлечённость работника сплошь и рядом не «развели», а нащупали в нём живое: его тягу к делу, к мастерству, к причастности чему-то большему себя. И здесь важнейшее: быть причастным к великой миссии — это тоже исполнение своего кона, а не всегда его подмена. Не всякий призван основать своё дело — кто-то призван с любовью делать само дело внутри чужого замысла, и в этом его подлинный путь. Кон-исполнителя так же свят, как кон-творца; ибо если все станут лишь основателями, кто же будет с любовью строить? В этой встрече воли корпорации и живой воли работника рождается не одна эксплуатация, но и со-творчество — соединение мотивов. Это и есть трещинка свободы даже внутри мягкой узды.
1.3. Транснациональные корпорации: власть, оторвавшаяся от земли
Поднимемся теперь на высшую ступень — от организации труда к высшей власти современного мира. Здесь наша оптика замыкает великую сквозную линию: орден → Ганза → ТНК. Что есть ТНК нашей оптикой? Корпорация, переросшая любое отдельное государство, раскинувшая сеть поверх всех границ. Вспомним формулу Ганзы: власть поверх государств, не привязанная ни к одной короне, управляющая потоками и диктующая условия королям. ТНК — та же формула, развёрнутая в планетарном размахе.
Словарь. ТНК (транснациональная корпорация) — компания, ведущая дела во многих странах через сеть подразделений, не принадлежа целиком ни одному государству; крупнейшие из них по обороту превосходят бюджеты средних стран.
Разберём её черты — и увидим прямое родство с предками. Сеть поверх границ: ТНК действует в десятках стран, не принадлежа целиком ни одной, — её капиталы, заводы, серверы везде и нигде. Богатство сильнее государств: оборот крупнейших превосходит бюджеты целых держав, а богатство есть сгущённая власть. Способность диктовать государствам: как Ганза принуждала королей бойкотом, так ТНК принуждает правительства угрозой увести производство, рабочие места, капиталы, налоги в иную страну; державы конкурируют за её благосклонность, смягчая ей законы.
Взгляд системы. Вдумаемся в глубину сдвига. Вся прежняя власть была прикована к земле — к территории, которую держит государь, от фараона до короля. ТНК — это власть, оторвавшаяся от земли, привязанная не к территории, а к потоку. И в этом она сильнее государства: государство прикреплено к своей земле и не может уйти, ТНК же подвижна — она утекает туда, где выгоднее. Здесь работает древнейший закон, выведенный нами для крепости, но вывернутый наизнанку: тогда власть приковывала подвижного работника к земле, чтобы удержать; ныне сама высшая власть сделалась подвижной, а государства оказались в роли «прикреплённых», вынужденных удерживать утекающий капитал. Подвижное господствует над прикреплённым — вот формула власти ТНК.
Взгляд системы. И — обоими крылами, помня оговорку: карта не территория. Мы не возводим теории заговора и не спорим, как оно устроено за кулисами, — мы прослеживаем логику: где скапливается поток, там скапливается власть. И свет тут есть: ТНК связала мир единою тканью производства, опустила цену знания и вещей, дала миллионам работу и небывалый доступ к благам. Трещинки свободы множатся и здесь: подвижность капитала есть и подвижность человека — никогда прежде одиночка не мог так легко выйти на мировой рынок, продать своё умение через границу, собрать дело из любой точки земли. Сеть, стянувшая петлю над государствами, отворила небывалые русла для живого снизу.
1.4. СМИ: держатель картины мира
Завершим раздел рассмотрением средств массовой информации — орудия, которым современная власть управляет самым тонким и самым важным: картиной мира в головах. Здесь наша оптика замыкает древнейшую сквозную линию книги: миф шамана → жрец → религия → идеология → СМИ. СМИ нашей оптикой — современный держатель картины мира, наследник всех предков, но действующий тоньше и шире любого из них.
Разберём, как СМИ управляют сознанием. Задают саму картину реальности: большинство людей знают о мире не из личного опыта, а из СМИ — что важно, что происходит, кто «свои» и кто «чужие»; кто рисует человеку мир, тот управляет его поведением, ибо человек действует не по реальности, а по образу её. Управляют не запретом, а вниманием: не нужно запрещать мысль грубо — довольно не дать ей внимания, утопить в потоке другого; а о чём говорят все экраны, то и становится «важным». Управляют через чувство, а не через довод: СМИ бьют по страху, возмущению, восторгу, — а взволнованным человеком править легче, нежели рассуждающим.
Взгляд системы. Нашей оптикой СМИ — вершина управления головой общества: оно не трогает ни тело (цепь), ни кошелёк (нужда), ни даже прямую веру (идеология в лоб) — оно лепит сам образ мира в сознании, и человек, действуя по этому образу, мнит, что действует сам, свободно. Управляемый не чувствует управления — в этом и сила, и тень. И тень эта глубочайшая: кто владеет крупнейшими СМИ? Капитал, ТНК, держатели потока. Значит, картину мира миллиардов рисует не избранная народом власть и не сам народ, а владельцы потока — те, кого никто не выбирал. Круг замыкается: теневая власть капитала управляет явной властью демократии через управление картиной мира — формируя то самое «свободное» волеизъявление, что потом опускается в урну.
Взгляд системы. И — обоими крылами. Есть и свет, и он подлинен: СМИ дали невиданную связь и осведомлённость, скрепляющую огромное общество; они выносят на свет произвол, прежде творившийся в темноте (свободная пресса — гроза тиранов); они несут знание, культуру, голос забытым и далёким. Та же среда, что усыпляет одного потреблением, будит другого знанием и состраданием. Исход решает не одна настройка вещателя, но и встречная воля смотрящего — на что он откликается.
Итог раздела. Организация тела прошла путь от завода к офису: труд утончился от физического к умственному, а управление — от принуждения к вовлечению, ибо творящий ум нельзя гнать палкой. Так родилась корпоративная культура — высшая, тончайшая форма управления телом: власть, ставшая собственным желанием человека, обращённая к смыслу, а не к страху; но тень её — возможная подмена личного кона целью корпорации, перехват самой живой силы под видом высокого мотива. Тот же принцип в планетарном размахе явили ТНК — наследницы ордена и Ганзы: власть, оторвавшаяся от земли и потому господствующая над прикреплёнными державами, — но и сеть, связавшая мир. А скрепляющим орудием стали СМИ — современный держатель картины мира: оно лепит образ реальности, и человек действует по нему, считая себя свободным. Всё это цифра доведёт до предела.
Раздел 2. Цифровая трансформация управления
«Большой Брат смотрит на тебя». — Джордж Оруэлл, «1984»
Прежде чем войти в цифру, сделаем оговорку, что отныне зазвучит сквозной нотой до конца книги. Доселе мы описывали управление по преимуществу как строительство власти над обществом — и это верно, но это лишь половина. Есть и вторая, равноправная: само общество, через своё общее мотивационное поле — совокупный мотив, — лепит свою жизнь и свою организацию. Управление не льётся одним лишь руслом сверху вниз; оно рождается во встрече двух воль — воли власти, строящей структуру, и живой воли общества, эту структуру выбирающей, наполняющей, отвергающей или принимающей. Цифровая эпоха обнажает эту двусторонность как никакая прежде — ибо в ней и власть видит каждого, и каждый впервые получает голос, слышимый всеми. Будем держать это в уме, разбирая её органы один за другим.
2.1. Видеокамера вместо постового
«На каждый лье — сто шпионов Ришелье». — из песни к «Д'Артаньяну и трём мушкетёрам»
Начнём с самого зримого органа — с видеонаблюдения. Вспомним всю линию надзора: постовой на углу, городовой, участковый — живой глаз власти, прикованный к телу, устающий, подкупаемый, способный быть лишь в одном месте; и та сеть «ста шпионов Ришелье» — живая, дорогая, прожорливая. Видеокамера нашей оптикой — глаз власти, освобождённый от тела: неустающий, неподкупный, вездесущий, видящий всех разом и помнящий увиденное. От выборочного — к сплошному: постовой видел немногих, камера — всех и всегда; надзор из точечного становится средой, самим воздухом. От человека — к записи: глаз постового забывал, камера помнит, а память есть основа власти. От наблюдения — к узнаванию: с распознаванием лиц камера не просто видит фигуру — узнаёт личность, смыкаясь с учётом: глаз и список соединяются в единый орган.
Взгляд системы. Двойственность, которую отныне держим обоими крылами, не сваливаясь ни в страх, ни в благодушие. Светлая сторона подлинна: камера гасит преступление, находит пропавших, разрешает спор, защищает слабого от произвола сильного — в том числе от произвола самого постового. Общество само хочет этого глаза — и это не обман сверху, а встречный запрос снизу: люди отдают часть приватности в обмен на безопасность добровольно. Тень же в том, что среда тотального глаза способна перейти от защиты к слежке, от охраны порядка к удержанию покорности. Но запомним главное: даже под сплошным глазом живое не исчезает — человек находит щели, негласные пространства; тотальность надзора никогда не полна, и в этом зазоре живёт свобода.
2.2. Государство в смартфоне
Рассмотрим орган, в котором цифра являет служащее, помогающее лицо, — государственные услуги онлайн. Вспомним, каким трудом давалась человеку встреча с государством: очереди, окошки, справки, поездки в волостной центр, в присутствие. Государство было далёким и тяжёлым, доступ к нему стоил времени и сил. Госуслуги онлайн нашей оптикой — государство, уместившееся в ладони: то, за чем прежде ехали за сто вёрст, делается касанием экрана. От места — к вездесущности: учёт и услуга, прежде прикованные к месту, теперь везде, где есть сеть; государство перестало быть точкой на карте и стало слоем, доступным отовсюду. От посредника — к прямому доступу: меж человеком и государством стоял чиновник — живой посредник, который, как всякий держатель потока, мог замедлить, потребовать мзду, проявить власть; цифра убирает посредника — огромное высвобождение, сокрушение мелкой теневой власти.
Взгляд системы. Светлая сторона несомненна — государство впервые поворачивается к человеку лицом, а не окошком. Тень же тонка и оборотна свету: тот же канал, что служит человеку, видит его насквозь — всякое касание оставляет след, и удобство оплачивается прозрачностью. Но снова удержим обе руки: это обмен, в котором есть встречная воля общества — люди выбирают удобство сознательно. Живое само тянется к лёгкости и прямоте, и власть идёт ему навстречу.
2.3. Цифровое участие: вече без стен
Подойдём к органу, в котором ярче всего проступает встречная, восходящая воля общества, — к цифровому участию. Вспомним всю линию народного голоса: вечевой крик на площади, поднятие рук в афинском собрании, бюллетень в урне. Каждая форма расширяла круг участвующих — но и каждая имела предел: вече вмещало лишь площадь, собрание — лишь полис, бюллетень — лишь редкий день. Цифровое участие нашей оптикой — снятие этих пределов: голос каждого, отовсюду, в любой миг. Возврат прямого голоса на новом витке: представительная демократия родилась оттого, что народ не мог собраться весь; цифра впервые делает возможным прямое участие миллионов — голосования, петиции, обсуждения, — возрождение вечевого начала в планетарном размахе. Участие как повседневность: голос перестаёт быть редким актом и становится тканью жизни — оценкой, отзывом, подписью; совокупный мотив обретает прямой выход, минуя прежние плотины.
Взгляд системы. Здесь наша двусторонняя оптика звучит в полную силу: цифровое участие — орган, через который общество само лепит свою жизнь. Свет велик: впервые расстояние и численность перестают быть преградой народному голосу. Но и тень особая: голос, ставший лёгким, легко подделать — накрутка, боты, — и легко направить, ибо тот, кто формирует картину мира, формирует и «свободный» выбор. И всё же — удержим обе руки — даже управляемое участие будит в человеке вкус к голосу, приучает влиять, и этот разбуженный вкус живого уже не загнать обратно. Власть, открывшая канал ради управляемости, выпускает джинна: разбуженная воля общества начинает жить своей жизнью.
2.4. Социальный рейтинг. Список, ставший судьбой
Подходим к самому грозному и обнажённому органу цифрового управления — к системам социального рейтинга. Здесь наша оптика замыкает древнейшую сквозную линию книги: жреческий список душ → перепись подданных → личное дело → кредитная история → социальный рейтинг. Вспомним: учёт родился как глаз власти, ибо управлять можно лишь тем, что сосчитано и поименовано. Социальный рейтинг нашей оптикой — учёт, доведённый до предела: не просто список, кто ты и где, но непрерывная, сквозная оценка того, каков ты — как ты живёшь, что покупаешь, с кем дружишь, что говоришь, как переходишь улицу.
Словарь. Социальный рейтинг — система, при которой поведение человека непрерывно оценивается в единый цифровой балл, от которого зависят его права и возможности: доступ к услугам, кредиту, работе, передвижению.
Разберём сдвиг нашей оптикой. От учёта факта — к оценке поведения: прежний список фиксировал данность (имя, возраст, сословие); рейтинг оценивает поступок — судит непрерывно, в каждый миг. От суда после проступка — к управлению до него: прежде наказывали за совершённое; рейтинг управляет упреждающе — человек сам, заранее, не делает «неугодного», ибо знает, что балл упадёт. Это и есть высшая тонкость вектора ОТ: не кара за дело, а такая настройка среды, при которой нежелательное дело даже не родится. От внешнего надзирателя — к самонадзору: и вот венец всей линии надзора, пройденной книгой. Постовой стерёг снаружи; коллектив-«мы» загнал надзирателя внутрь, под кожу; рейтинг же делает надзирателем самого человека над самим собою — он стережёт себя сам, ежечасно, добровольнее всякого раба.
Взгляд системы. Нашей оптикой социальный рейтинг — предельная, чистейшая форма вектора ОТ, надевшая маску вектора К. По виду она зовёт к добру: будь честен, плати долги, помогай — и поднимешься. По сути же это управление страхом в его тончайшем, всепроникающем изводе: человек ведёт себя «хорошо» не оттого, что дорос до добра изнутри (свой кон, своя зрелость), а оттого, что боится падения балла. И здесь — коренной приговор нашей оптики, та же жила, что прошла через весь рассказ о социализме: добродетель, выращенная страхом, — не добродетель. Нельзя приказать высокое; нельзя баллом пригнать человека к зрелости. Рейтинг подменяет внутренний рост внешней дрессировкой, живой кон — послушанием, и тем глушит самую живую силу, которую притворяется растить. Это абсолютная плотина — и оттого, по закону накопления, под нею с неизбежностью копится тень: задушенное живое, загнанный внутрь протест, непрожитая свобода. Чем совершеннее плотина, тем страшнее грядущий прорыв.
Взгляд системы. И — обоими крылами, не сваливаясь в один лишь страх. Будем честны до конца: запрос на такую систему есть и снизу. Общество, измученное обманом, неплатежами, хамством, само хочет, чтобы «хорошее» вознаграждалось, а «дурное» имело цену, — и в малых, добровольных формах (рейтинг продавца, водителя, отзыв о работнике) это рабочий, полезныйорган доверия, без которого немыслим мир незнакомцев. Грань — там, где добровольное становится тотальным и принудительным, где список перестаёт быть подспорьем и делается судьбой. И даже под самой плотной сетью балла живое ищет трещинки: щель, обход, негласный уговор, тихую солидарность не оценённых системой. Тотальность учёта никогда не бывает полной — и в этой неполноте дышит свобода.
2.5. Алгоритм: пастырь, которого не видно
Венчаем разбор цифровой эпохи рассмотрением её сердцевины, её тончайшего и могущественнейшего органа, — алгоритма. Здесь сходятся все нити: и держатель картины мира (СМИ), и глаз надзора (камера), и оценщик поведения (рейтинг) — всё сплавляется в единый незримый механизм. Алгоритм нашей оптикой — наследник шамана, жреца, цензора и вещателя разом, но превзошедший их всех в одном решающем: он индивидуален. Прежний миф, прежняя проповедь, прежний экран вещали всем одно; алгоритм же лепит каждому свою картину мира, подобранную под него одного.
Словарь. Алгоритм (рекомендательный) — программа, что, изучив поведение человека, подбирает ему, что смотреть, читать, покупать, с кем знакомиться, — формируя его персональный поток сведений, а через него — и его картину мира.
Разберём нашей оптикой его невиданную тонкость. От общей картины — к персональной: прежняя власть над головой давала всем единый образ мира; алгоритм даёт каждому отдельный, скроенный по его слабостям, страхам и желаниям, — а потому неотразимый, ибо отлит по мерке именно этого человека. От управления вниманием — к управлению желанием: СМИ решали, о чём ты думаешь; алгоритм идёт глубже — он формирует, чего ты хочешь, подсовывая желаемое, пока само желание не станет его изделием. От принуждения — к предсказанию и опережению: алгоритм не велит — он предугадывает и подаёт нужное прежде, чем ты осознал жажду; управление становится неотличимо от исполнения твоей же воли. Вот предел вектора, прочерченного через всю книгу: узда сделалась так тонка, что слилась с самим желанием, — носящий её не то что не видит её, он принимает её за свою свободу.
Взгляд системы. Нашей оптикой алгоритм — вершина и предел всего движения от грубого к тонкому: управление, ставшее невидимым окончательно. Цепь видна, нужда ощутима, идеология слышна, среда корпорации хоть чувствуется, — алгоритм же неощутим вовсе: он не давит снаружи и не звучит внутри, он просто становится тобою, твоим вкусом, твоим выбором, твоей картиной мира. И в этом его глубочайшая тень, перед которой меркнут все прежние: предыдущие формы власти оставляли человеку зазор — можно было увидеть цепь и разбить, услышать ложь и не поверить, почувствовать давление среды и уйти. Алгоритм же грозит закрыть и этот зазор: как восстать против узды, которую принимаешь за собственную волю? Как разглядеть плотину, ставшую руслом твоей же реки? Здесь та самая «цивилизационная завеса», о которой говорит наш метод, грозит задушить живое окончательно — не запретом, а тем, что лепит само желание, не давая живой силе даже узнать, чего она хотела по своему кону.
Взгляд системы. И — обоими крылами, ибо здесь это половина истины, а не вежливая оговорка. Тот же алгоритм есть и величайшее освобождение. Он открыл одиночке весь мир: знание любой глубины, голос с края земли, учителя, единомышленника, рынок без границ. Он подбирает врачу — диагноз, учёному — связь, потерянному — спасительное слово, ровно ему нужное. Та же персональная подстройка, что может запереть человека в комнате его слабостей, может и точнейше вести его по его кону — подавать именно то знание, ту встречу, то дело, к которым зовёт его природа. Алгоритм — острейший из инструментов: молоток не плох, дурно лишь забивать им шурупы. Всё решает встречная воля человека: спит он перед экраном — и алгоритм лепит его; бодрствует, знает свою тень, держит свой кон — и алгоритм служит ему. Здесь, в этой развилке, и живёт ныне главная трещинка свободы; и здесь же — поле грядущей драмы, исход которой ещё не написан.
Взгляд системы. Соберём великий и трезвый вывод раздела. Цифра довела до предела всё движение книги: глаз надзора освободился от тела и стал вездесущ (камера); государство уместилось в ладони (госуслуги); народный голос снял пределы пространства и числа (цифровое участие); учёт перерос в сквозную оценку человека (рейтинг); а власть над головой стала персональной и слилась с самим желанием (алгоритм). Узда дошла до тончайшего своего предела — до полной невидимости. Но ровно та же цифра, что грозит абсолютной плотиной, дала живому снизу небывалые русла: впервые в истории каждый получил голос, слышимый всеми, доступ ко всему знанию мира, возможность собрать дело и найти своих поверх любых границ. И в этом — сердцевина нашей двусторонней оптики: цифра есть поле встречи двух воль — строящей власти сверху и живой воли общества снизу, — и чем тоньше узда, тем громче, как ни странно, и встречный голос живого. Исход не предрешён.
Итог раздела. Цифровая трансформация — не новая система управления, а доведение всех прежних до предела тонкости и до слияния в единый механизм. По вектору ОТ она дала абсолютную плотину: тотальный глаз и социальный рейтинг, делающий человека надзирателем над самим собою, дрессирующий добродетель страхом, — а значит, по закону накопления, копящий тень к неизбежному прорыву. По вектору К она дала небывалое освобождение: государство-помощник, прямой народный голос, открытый всему миру одиночка. А в алгоритме оба вектора сплавились до неразличимости: узда стала собственным желанием, освобождение и порабощение потекли по одному руслу. И коренной урок, сквозной для всей книги, звучит здесь с предельной силой: нельзя приказать живое, нельзя баллом и подсказкой пригнать человека к его кону — к высокому он восходит лишь сам, изнутри. Всё решает встречная воля живого: спящего цифра лепит, бодрствующему — служит.
Заключение части. Невидимая узда и неистребимое живое
Мы прошли наш собственный день — самый трудный для историка, ибо он ещё дымится и не остыл. И увидели, как стрелка компаса, неуклонно указывавшая через все эпохи в одну сторону — от грубого к тонкому, — дошла здесь до своего предела.
Узда прошла весь путь до конца. Цепь раба была зрима и груба — её можно было увидеть и разбить. Прикрепление крепостного отнимало ноги — но и его видел всякий. Нужда наёмного работника спряталась под маской свободы — но всё же давила ощутимо. Идеология звучала проповедью — но её можно было расслышать и ей не поверить. Корпоративная культура стала средой и желанием — но среду ещё можно почувствовать. И вот, наконец, алгоритм — узда, ставшая собственной волей человека, неотличимая от его свободы, невидимая вовсе. Таков предел вектора: власть научилась править, вовсе не выглядя как власть, — и оттого тень её сделалась самой трудноразличимой из всех теней истории.
Но через всю эту часть, как и через всю книгу, прошла и вторая жила, равная первой по правде: живое неистребимо. Под всякой плотиной — от крепостной до цифровой — оно находило свои трещинки: артель и приусадебный лоскут, кухонный разговор и самиздат, негласный уговор и тихую солидарность, а ныне — открытый всему миру голос одиночки. Чем тоньше становилась узда, тем тоньше делались и русла живого, — но оно текло всегда. И в этом — надежда, без которой наша оптика была бы лишь приговором.
Ибо сквозной урок всех восьми частей собирается здесь в единое слово. История есть встреча двух воль: строящей власти, что возводит плотины всё тоньше и совершеннее, — и живой воли совокупного мотива, что течёт своим коном к усложнению, к смыслу, к свободе, прорывая или обходя всякую плотину. Ни одна узда, как бы тонка она ни была, не отменила этого течения; самое тонкое управление лишь обнажило вечную истину, выведенную нами на каждом шагу: нельзя приказать живое. К высокому общество не пригнать ни цепью, ни баллом, ни алгоритмом — к нему оно восходит лишь само, изнутри, проходя свои ступени. А значит, дело не в том, чтобы сыскать «окончательную» систему — её нет, — а в том, чтобы научиться давать живому течь.
И на этом, последнем, дымящемся рубеже история передаёт перо нам — ныне живущим. Чем станет цифра — абсолютной плотиной или небывалым руслом, узурпацией кона или служением ему, — ещё не написано. Это пишется сейчас, встречной волей каждого: спящего цифра лепит, бодрствующего — служит. Будем же бодрствовать.
Художественные якоря части
Этот раздел для нас обязателен: великая литература схватывает живую суть строя точнее любого трактата, ибо смотрит не на схему, а на человека под нею.
Якорь первый: «1984» Джорджа Оруэлла — предел вектора ОТ. Уинстон Смит живёт под немигающим оком телекрана, что глядит в обе стороны; министерство правды переписывает прошлое, новояз сужает сам язык так, чтобы крамольная мысль не могла даже родиться. Явная сторона: антиутопия о тоталитарном государстве. Наша оптика: вот пророческий образ узды, доведённой до предела, — надзор, ставший средой (телекран в каждой комнате — прямой предок видеокамеры и рейтинга), и власть над головой, дошедшая до власти над самим языком мысли. Но всмотримся обоими крылами: тень — в абсолютной плотине, душащей живое; свет же — в том, что даже здесь живое прорывается трещинкой: тайный дневник, запретная любовь Уинстона и Джулии, само его упрямое «дважды два — четыре». Оруэлл, сам того не называя, показал наш закон: чем плотнее плотина, тем отчаяннее ищет щель задушенное живое.
Якорь второй: «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли — предел тонкой узды. Мир, где никого не принуждают силой, ибо всех с рождения настроили хотеть ровно того, что им положено; где несвободу не нужно скрывать, потому что её любят; где наркотик «сома» гасит всякую тревогу, а наслаждение заменяет смысл. Явная сторона: антиутопия о генетике и гедонизме. Наша оптика: вот пророчество не о грубой, а о тонкой узде — пострашнее оруэлловской, ибо тут нет цепи, которую можно разбить, нет лжи, которой можно не поверить; здесь, как в нашем алгоритме, узда стала собственным желанием человека, и потому её не видно. Глядя обоими крылами: тень — в добровольном рабстве счастливых, в задушенной комфортом живой силе; свет — в одиноком бунте Дикаря, требующего права на боль, на поиск, на свой кон, — в той неистребимой тяге живого к подлинному, которую не гасит и самая сладкая сома.
Якорь третий: «Голова профессора Доуэля» — или всякая честная повесть о вовлечённом труженике наших дней. Возьмём шире — образ современного человека, что выгорает в корпорации, которую искренне полюбил, отдавая ей сердце «по своей воле», пока не теряет себя. Явная сторона: драма успешной карьеры и личного надлома. Наша оптика: вот живая иллюстрация мягкой узды раздела о корпоративной культуре — власти, ставшей собственным желанием, и подмены личного кона целью компании. Глядя обоими крылами: тень — в перехвате живой силы под маской высокого мотива, в стёртой границе меж работой и жизнью; свет — в подлинности самого порыва человека к делу, к мастерству, к причастности большому, — в той живой силе, что и в выгорании свидетельствует о неистребимой тяге к смыслу. Драма не в том, что человек захотел отдать себя делу, а в том, кому и куда эта живая сила была направлена.
Краткие выводы части
- Современность — эпоха предельно тонкого управления: власть научилась править, не выглядя как власть, и потому тень её — самая трудноразличимая из всех.
- Организация труда прошла путь от завода к офису: труд утончился от физического к умственному, а творящий ум нельзя гнать палкой — и власть впервые вынуждена будить живую силу человека.
- Корпоративная культура — высшая форма управления телом: власть, ставшая собственным желанием человека, обращённая к смыслу, а не к страху.
- Тень корпоративной культуры — возможная подмена личного кона человека целью корпорации: перехват живой силы под маской высокого мотива.
- Но быть причастным к подлинной миссии — это тоже исполнение своего кона: кон-исполнителя свят, как и кон-творца; здесь рождается не только эксплуатация, но и со-творчество.
- ТНК — наследницы ордена и Ганзы: власть, оторвавшаяся от земли и потому господствующая над прикреплёнными державами; подвижное господствует над прикреплённым.
- СМИ — современный держатель картины мира: оно лепит образ реальности, и человек, действуя по нему, считает себя свободным; картину миллиардов рисуют владельцы потока.
- Цифра — не новая система, а доведение всех прежних до предела тонкости и слияние их в единый механизм.
- По вектору ОТ цифра дала абсолютную плотину: тотальный глаз и социальный рейтинг, делающий человека надзирателем над собою и дрессирующий добродетель страхом, — а значит, копящий тень к прорыву.
- По вектору К цифра дала небывалое освобождение: государство-помощник, прямой народный голос, открытый всему миру одиночка.
- Алгоритм — вершина и предел движения от грубого к тонкому: узда, слившаяся с самим желанием, невидимая вовсе; и он же — острейший инструмент служения, если человек бодрствует.
- Сквозной урок: нельзя приказать живое; к высокому общество восходит лишь само, изнутри. История — встреча двух воль, и её исход на цифровом рубеже пишется ныне встречной волей каждого.
Словарик части
| Термин | Значение |
|---|---|
| Корпоративная культура | Система ценностей, обрядов и смыслов компании, направляющая работника не приказом, а средой и убеждением — так, что он действует «по своей воле» |
| Вовлечение | Управление через интерес, причастность и смысл вместо принуждения; ставка на живую силу как главный ресурс |
| Подмена кона | Перехват личного предназначения человека целью корпорации, выдаваемой за его собственную |
| Со-творчество | Соединение воли организации и живой воли работника, при котором причастность к чужому замыслу есть и исполнение своего кона |
| ТНК | Транснациональная корпорация — власть, оторвавшаяся от земли и действующая поверх границ; наследница ордена и Ганзы |
| Подвижное над прикреплённым | Формула власти ТНК: подвижный капитал господствует над прикреплённым к земле государством |
| СМИ | Современный держатель картины мира; наследник мифа, жреца и идеологии, управляющий вниманием и чувством |
| Видеонаблюдение | Глаз власти, освобождённый от тела: неустающий, помнящий, узнающий; надзор, ставший средой |
| Госуслуги онлайн | Государство, уместившееся в ладони; устранение чиновника-посредника при цене в виде прозрачности |
| Цифровое участие | Снятие пределов пространства и числа для народного голоса; возрождение вечевого начала в планетарном размахе |
| Социальный рейтинг | Непрерывная оценка поведения в единый балл, от которого зависят права; предел учёта и вектора ОТ под маской К |
| Самонадзор | Венец линии надзора: человек становится надзирателем над самим собою |
| Алгоритм | Программа, формирующая персональный поток сведений и через него — картину мира и само желание человека |
| Невидимая узда | Управление, слившееся с собственной волей человека и потому неотличимое от его свободы |
| Цивилизационная завеса | То, что на зрелой ступени скрывает от человека его живую силу; в цифре грозит задушить живое, лепля само желание |
| Встреча двух воль | Двусторонняя природа управления: строящая власть сверху и живая воля совокупного мотива снизу |
| Трещинки свободы | Русла, которыми живое сочится под всякой плотиной, вплоть до цифровой: щель, обход, негласный уговор, голос одиночки |
Приглашение к диалогу
Всё изложенное — версия, личный взгляд, рабочая гипотеза, а не приговор о том, «как всё устроено на самом деле». У меня нет глубокого образования ни в социологии, ни в экономике, ни в науке о данных и цифровых системах; о корпоративной культуре и выгорании, о власти транснациональных компаний, о роли СМИ, о видеонаблюдении, социальном рейтинге и рекомендательных алгоритмах спорят, и горячо, те, кто посвятил этим вопросам жизнь. Тема эта особенно скользкая, ибо мы судим о собственном дне — а его, пока он не остыл, всего труднее видеть верно: нет ещё отстранения, которое даёт время. Я предлагаю лишь оптику — линзу, инструмент поиска, а не истину в последней инстанции.
Здесь особенно велик соблазн впасть в одну из двух крайностей — в технологический ужас («цифра порабощает») или в благодушный восторг («цифра освобождает»). Я старался держать обе руки, оба крыла зрения, помня закон двойственности: всякий инструмент несёт и свет, и тень, и величие его соразмерно глубине его тени. Но наверняка где-то перевесил страх, где-то — благодушие; где-то сгустил тень, где-то её недооценил. Поправьте.
Знаток увидит слабины зорче меня — и я не оценки прошу, но помощи: уточните, дополните, укажите на ошибку, поспорьте по существу. К правде восходят сообща и не вдруг — слой за слоем, встречей многих воль. И это согласно самой мысли книги: история есть раскрытие совокупного мотива множества, встреча двух воль, — и пусть эта часть растёт тем же путём, давая живому течь, а не запруживая его.
