Это 2-я статья про Евангелие, первую смотри по ссылке,
---
«История пишется победителями. И я с осторожностью отношусь к источникам, пришедшим со стороны власть имущих и распространённым среди населения. Но даже вымыслы основываются на реальных наблюдениях — за коном, за людьми, за естественным развитием.»
«Все мои статьи — версии. Личный взгляд. Он будет меняться, углубляться. Возможны ошибки. Я как человек ограничен в опыте, знаниях, навыках. Но вместе — в диалоге — будем искать.»
---
ЕВАНГЕЛИЕ: ПУТЬ, КОТОРЫЙ УЖЕ ЕСТЬ
---
ПРЕДИСЛОВИЕ. ПОЧЕМУ РАЗГОВОР О ЕВАНГЕЛИИ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ · ПРЕДЫСТОРИЯ: ЧТО ТЕКЛО К ЭТОЙ ТОЧКЕ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ · ИСТОРИЯ ТЕКСТА: ВЛАСТЬ, СОБОР, ОТБОР
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ · ЧЕМУ УЧИТ ЕВАНГЕЛИЕ: ПУТЬ ВНУТРИ ТЕКСТА
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ · ПАВЕЛ: ДОБАВЛЕННОЕ ЧЕЛОВЕКОМ
ЧАСТЬ ПЯТАЯ · СЛОВА, КАК БУДТО СКАЗАННЫЕ О ТОМ, ЧТО Я ПОЗЖЕ НАЗВАЛ У-ВЭЙ
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ · ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЯКОРЯ
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ · ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД: ЧТО ЗНАЧИТ ЭТОТ ИСТОЧНИК
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
---
Есть источники, которые питали человеческую мысль веками. Египетские мистерии с их смертью и воскресением. Греческие таинства зерна. Зороастрийское учение о двух началах и свободе выбора. Пифагорейская школа со ступенями посвящения. Индийские и даосские пути. Конфуцианское учение о благородном муже. Все это — ручьи, которые текли, где-то пересекались, где-то вбирали друг друга, а где-то шли своими руслами, не зная друг о друге.
Эта статья — об одном из этих источников. Об Евангелии.
Я рассматриваю Евангелие как одну из вершин человеческого поиска. Не как книгу, свалившуюся с неба отдельно от всего, — но и не как единственную точку, к которой якобы стекалось всё. Евангелие возникло не на пустом месте: оно вобрало многое из предшествующего поиска религиозной и философской мысли. Но рядом с ним, параллельно ему, независимо от него развивались и другие учения — и об этом стоит помнить всё время.
Почему я пишу именно об этом тексте? Потому что серия этих статей — о всех источниках. А Евангелие среди них — самый влиятельный для западного мира и самый загадочный по своему происхождению. О нём нужно говорить отдельно и долго.
Я не богослов. И тем не менее считаю, что любой человек может и должен осмысливать Новый и Ветхий Заветы самостоятельно. Как, собственно, и всё в этом мире. Ответственность за свою жизнь человек несёт сам — и только он сам.
У меня возникало множество вопросов, а ответов от проповедников разных течений и направлений христианства я не получал. Это было давно — в молодости. Я читал, спрашивал, искал и не находил того, что меня удовлетворяло бы.
Шли годы. Я занимался другим — работой, учениками, наблюдением за тем, как растёт человек. И вопросы, оставшиеся без ответов тогда, не исчезли. Они ждали. А ответы начали приходить позже, из неожиданной стороны: не из книг, а из живой практики — из наблюдения за ростом учеников, за тем, как передаётся мастерство и знание. Только с высоты этого опыта, спустя годы, я смог вернуться к древнему тексту и прочитать его по-новому.
То, что вы читаете, — это мой самостоятельный анализ древнего текста на сегодняшний день. Не приговор, не вероучение, не истина в последней инстанции. Возможны ошибки, неверные толкования. Я опираюсь на синодальный перевод, а не на греческий оригинал, — а всякий перевод есть уже толкование, со своими потерями и своими границами. Там, где я перехожу границу проверяемого, я честно скажу: дальше — не знаю.
Я держу два взгляда одновременно и не отказываюсь ни от одного. Благоговение — потому что для миллиардов людей это священный текст, перед которым останавливается всякое исследование. И смелое наблюдение — потому что тот же текст есть исторический документ, прошедший через руки людей, через споры, через соборы, через отбор.
Благоговение без смелости слепнет в поклонении; смелость без благоговения — в высокомерии. (Сергей Колост)
Я хочу видеть объём.
Скажу сразу и ясно, чтобы не было путаницы.
Эта статья — про Евангелие. Не о сравнении двух книг, лежащих рядом. Не о сопоставлении «учение против учения». Я не ставлю ничего рядом с Евангелием на равных. Евангелие — источник, и разговор здесь о нём одном.
Но сказать, что всё остальное — это либо то, что Евангелию предшествовало, либо то, что из него выросло, было бы неправдой и упрощением. История сложнее. Евангелие возникло не на пустом месте: оно много впитало из предшествующего поиска религиозной и философской мысли. Но и развития, шедшего параллельно, было не меньше. Конфуцианство продолжало развиваться, вовсе не зная ни Библии, ни Евангелия. Индийские, японские, даосские учения складывались самостоятельно, без всякого участия этих текстов. Были и те, кто, познакомившись с Евангелием, не соглашался с ним — и строил своё учение наперекор. А были и такие, кто, начитавшись Писания, шёл дальше собственным путём: Юнг, Фрейд — их учения выросли не из Библии, а из наблюдения за пациентами, за собой, из живой практики.
Насколько всё это было взаимопроникаемо — где проникало, где текло отдельно, — мы не знаем. И я не берусь судить: мы не занимаемся здесь историей, не разбираем, где миф, где точность. Сама логика подсказывает лишь одно: мысль во всех уголках земли где-то пересекалась, где-то шла своим руслом сама. Точно сказать больше нечего — только предположить.
Что же касается MOTIVERIKON — система создана заново, но выросла она не столько из книг, сколько из живого наблюдения. Из наблюдения за ростом учеников — за тем, как человек учится лепке из глины, как меняется от новичка к мастеру. Из размышлений о способах передачи знания: о преподавании, об учительстве, о наставничестве, о психологии и типологии. Из наблюдения за собой, за людьми, за самой практикой роста.
Евангелие не учит мастерству. Не учит тому, как преподавать, как передавать знание, как вести ученика. И это важно понять: Евангелие — не источник практики передачи, а источник смысла. Но связь работает и в обратную сторону. Именно с высоты этих накопленных знаний — из наблюдения за развитием, за передачей, за типами и мотивами — Евангелие читается по-новому. И многое в нём тогда становится понятнее.
Здесь, в этой статье, MOTIVERIKON появляется лишь тогда, когда помогает увидеть в древнем тексте то, что иначе осталось бы незаметным. Он не судья тексту и не спутник ему. Он — увеличительное стекло. Иногда это стекло полезно. Иногда источник говорит и без него. И я честно буду отмечать, где чьё.
С этого взгляда — с правом самостоятельно мыслить и с готовностью ошибаться — и начнём.
---
«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.» — Евангелие от Луки (глава 8, стих 17)
Прежде чем дойти до Евангелия, человечество прошло долгий путь — и важно увидеть его начало.
Первое, что делает сознание, встречаясь с миром, — придаёт силам природы живые черты. Гром гремит — значит, кто-то гремит. Море волнуется — значит, кто-то гневается. Солнце восходит — значит, кто-то ведёт колесницу. Это не глупость древних и не «детство разума», над которым стоит снисходительно улыбнуться. Это ступень познания. Не имея понятий о физике, человек схватывал мир единственным доступным ему языком — языком отношений, лиц, диалога. Ребёнок разговаривает с игрушкой не потому, что глуп, — а потому что так устроено познание: сначала через личное, потом через абстрактное.
Язычество — это обожествление природы. Силы, циклы, стихии получили имена и характеры. И это был не тупик, а первый шаг. Через личный образ человеку легче объяснить себе законы мироздания. Легче запомнить. Легче передать детям. Легче жить рядом с грозным и непостижимым.
Без этого первого шага не было бы второго. Евангелие стоит не на пустом месте — оно стоит на всём, что человечество продумало до него. Но так же и другие учения — индийские, китайские, персидские — стоят на своём собственном первом шаге, который человечество делало в других краях независимо.
Дальше видна линия, независимо проступающая в разных культурах: от многобожия — к единобожию.
Сначала — множество богов, каждый отвечает за свою стихию. Потом — иерархия, главный бог над остальными. Потом — единый Бог, вмещающий всё. Это движение сознания от раздробленного к цельному, от множества причин к единой причине, от пантеона к единому Лицу.
Так же развивается и отдельный человек: в детстве мир состоит из отдельных ярких кусков — вот это радует, вот это пугает, вот это вкусно; в зрелости человек собирает картину в целое, видит единую связь за множеством проявлений. Та же дуга. То, что происходит с одним человеком при взрослении, происходило и с целыми цивилизациями.
Движение к единству мысль проделывала независимо в разных местах: и на Ближнем Востоке, и в Персии, и в Индии. Евангелие — не начало этой линии и не её единственный финал. Оно — одна из её зрелых стадий, на своём берегу. Но и на других берегах эта же работа уже шла.
Земля Гея общалась с героями (через вещие сны, оракулы). Зевс являлся людям и говорил. Египетские боги вели смертных через смерть к воскрешению. Индийские и даосские учения говорили о безличном порядке — о Дао, о Рите (сегодня известное как Дхарма), о мировом законе.
И вот что важно понять. Сама по себе мировая основа — порядок, по которому всё разворачивается, — безлична. Это русло, ход вещей, то, что есть искони. Не существо, не собеседник, не личность. Как восходит солнце, как семя даёт колос, как разворачивается жизнь от рождения к зрелости, — так разворачивается и всё остальное. У этого порядка нет воли, нет голоса, нет лица. Это закон, а не законодатель. Это «что», а не «кто».
Но человек не может вступить в отношения с безличным. Нельзя умолить закон. Нельзя попросить у числа. И тогда сознание делает то, что делало всегда: придаёт безличному черты живого существа.
Евангелие совершает то, к чему шло человечество, — доводит эту работу до предела. Изначальный порядок всего — Логос, Слово — становится Лицом. Не сила природы получает имя, как у древних, — а сам порядок бытия обретает черты Того, к Кому можно обратиться и Кто отвечает. Живой Бог, не безличный закон.
Это — не выдумка и не обман. Это одна из высших форм той самой древней потребности, которая проявилась ещё у первых людей, глядевших на грозу. И важно: та же потребность вела людей и в других традициях — к личному Богу, к личному божественному началу. Это не уникальный дар одного текста — это общая работа человеческого сознания. Евангелие довело её до предела на своём языке.
Удивительная вещь: одна и та же мысль о пути человека проступает независимо в разных концах мира — и примерно в одну эпоху.
Пифагор — за пять веков до Евангелия — создал школу со ступенями посвящения. Сначала акусматики, «слушающие»: годами молчат, внимают учителю, не задавая вопросов. Потом математики, «познающие»: допущенные к знанию, к доказательству, к рассуждению. Переход с одной ступени на другую требовал зрелости и испытания. И число у Пифагора — не инструмент счёта, а суть мира, изначальный порядок.
Конфуций оставил краткое описание собственного пути, читающееся как карта ступеней одной жизни: в пятнадцать обратил сердце к учению; в тридцать обрёл устойчивость; в сорок освободился от сомнений; в пятьдесят познал волю Неба; в шестьдесят стал слышать истину; в семьдесят следовал желаниям сердца, не преступая меры. Вертикаль пути, описанная человеком за пять веков до Евангелия.
Зороастр (Заратустра) — на Востоке — ввёл в религиозное сознание ось, которая потом станет центральной для многих учений: выбор между светом и тьмой, между правдой и ложью. Человек не пассивная игрушка богов, а участник вселенской драмы, чей выбор имеет вес. Именно Зороастр поставил свободный выбор в самый центр.
Сю-Ха-Ри — японский путь мастера: сначала следуй форме, потом отступай от формы, потом превзойди форму, и она станет твоей. Ступени, ступени, ступени.
Египетские и греческие мистерии — Осирис, убитый и воскресший; зерно, падающее в землю и дающее колос; Деметра, спускающаяся во тьму за Персефоной. Всё это — древнейший, дохристианский образ смерти и воскресения: чтобы родилось новое, старое должно умереть.
Теперь — самое важное. Я не хочу сказать, что все эти традиции «вели к Евангелию». Это было бы неправдой. Конфуций и Сю-Ха-Ри складывались и продолжали развиваться без всякого знания о Библии и Евангелии. Индийские, даосские, японские пути шли своими руслами тысячелетиями, независимо. То, что мы видим, — не течение к одной точке, а совпадение, поразительное совпадение: человечество всюду, где думало, независимо приходило к одному открытию — у человека есть путь, у пути есть структура, на вершине — преображение.
Евангелие возникло не на пустом месте: оно впитало многое из ближних традиций — из египетских мистерий, из греческой философии, из зороастрийской оси, из писаний пророков. Но оно и не вершина, к которой всё стекалось. Это одна вершина среди нескольких. Одно из мест, где человек открыл путь. И то, что разные места открыли похожее, — само по себе самое сильное свидетельство: значит, речь идёт не о выдумке, а о реальной закономерности, которую человек нащупывает повсюду.
У предыстории есть и ближний круг — общины, жившие непосредственно перед Евангелием и параллельно ему.
Ессеи — община, жившая по строгому уставу: общее имущество, ритуальные омовения, ожидание Учителя праведности, ступенчатое посвящение. Многие наблюдатели видят в их традициях питательную среду раннего христианства. Здесь уже была структура: путь, ступени, наставник, передача. Здесь уже был круг посвящённых и те, кто к посвящению готовился.
Рядом — десятки других течений и общин, о которых мы знаем меньше. Все они искали: как жить правильно, как приблизиться к Богу, как преобразиться. Без этих ближних поисков Евангелие было бы другим. Но при этом и они — не единственные, кто искал. Так же искали и вдали, независимо.
Будем смелы и честны: Евангелие могло возникнуть несколькими путями — и я рассматриваю их все как возможные, ничего не утверждая.
Версия первая. Это записи подлинных событий очевидцами, почти без искажений. Живая память о реальном Учителе, зафиксированная теми, кто видел и слышал.
Версия вторая. В основе — реальные события и реальный Учитель, но память со временем приукрасила их: добавила чудесное, отшлифовала, усилила. Так работает всякое предание — ядро факта обрастает смыслом.
Версия третья. Было небольшое реальное ядро — учение, личность, — которое выросло и обросло смыслами, было развёрнуто в большое повествование. Реальный человек, реальное учение, но текст ушёл далеко от исходного события.
Версия четвёртая. Текст создан как инструмент — целенаправленно, под задачу объединения нового мира. У этой версии есть своя логика: она объясняет, почему апокрифы так сильно отличаются друг от друга. Тексты-воспоминания тоже различаются — память субъективна, — но всё же не настолько. А если бы было дано задание, едва ли не на конкурсной основе, разработать новое вероучение, и разные образованные авторы, знавшие египетские мистерии, греческую философию, зороастрийские идеи и писания пророков, участвовали бы в создании нового мифа, — стало бы понятно и обилие версий, и переклички с Египтом, Грецией, ессеями.
Я не выбираю между версиями. Но замечу: на присутствие реального ядра указывает многое. Структура пути, механика преображения, перекличка с независимыми традициями — слишком многое в тексте совпадает с тем, что человечество открывало само, чтобы быть чистой выдумкой. А если вспомнить, что даже вымысел лепит себя из настоящего опыта, — то и в самой скептической версии в тексте есть зёрна реального наблюдения за человеком и его восхождением.
---
«Мы видим лишь то, что прошло через сито отбора, и не видим того, что было отсеяно.»
Скажу то, что давно сказано до меня: историю пишут победители.
Дошедший до нас канон пришёл со стороны власть имущих. Его отобрала, утвердила и распространила среди населения определённая сила в определённый момент. Я с осторожностью отношусь к источникам, которые пришли таким путём, — не из неуважения, а из честности наблюдателя.
Это не значит, что в них нет истины. Это значит, что нужно помнить о фильтре. Между событием и текстом стоят люди — с интересами, со страхами, с искренним желанием сделать как лучше и с искренними ошибками. Между текстом и каноном стоят соборы, голосования, отлучения. Между каноном и нами — века толкований, переводов, проповедей.
Читая, я держу это в уме. И всё же читаю — потому что под слоями фильтра лежит зерно, ради которого всё затевалось.
В IV веке происходит то, что нельзя обойти молчанием. Христианство из гонимого становится государственным. Власть, ещё недавно преследовавшая, теперь признаёт, поддерживает, оформляет.
Соборы решают, какие тексты считать священными, а какие отвергнуть. Формулируются символы веры. Споры о природе Учителя — был ли Он сотворён или вечен, как соединены в Нём божественное и человеческое — решаются не только молитвой, но и голосованием, и волей власти. Несогласные объявляются еретиками.
Из множества течений, текстов и традиций отобрали те, что вошли в канон; остальные стали апокрифами или были утрачены. Отсюда — прямое следствие: христианство никогда не было и не является монолитом. Существуют десятки течений и направлений, по-разному трактующих учение и по-разному признающих священными разные книги. То, что нам кажется «единым христианством», — итог долгого отбора и борьбы версий.
Я не сужу участников. Среди них были люди глубокой веры и искреннего поиска. Но я честно называю происходившее: оформление канона было в том числе актом власти.
Будем справедливы и благодарны. Единая вера дала огромному, разноязыкому миру общий нравственный язык. Заповеди, понятные всем. Образ милосердия, доступный каждому. Праздники, обряды, опору в горе, надежду перед смертью.
Евангелие стало фундаментом развития целой цивилизации — и не только религиозной. Оно дало основания для представления о достоинстве каждого человека, о ценности слабого и страдающего, о милосердии как норме. Из него выросли школы, больницы, книжность, искусство, право — всё то, что мы сейчас считаем признаками цивилизации.
Старый мир получил то, что ему было нужно: ось, удерживающую сообщество вместе. Для своего времени это было действенно и во многом спасительно. Это колоссальный дар — и я его не умаляю.
Но — и здесь честность требует сказать прямо — то, что было действенно для старого мира, не всё годится для нового. Это не упрёк прошлому. Это признание движения. Лекарство, спасавшее одно поколение, может не подойти другому — не потому что лекарство было плохим, а потому что организм изменился.
---
«Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь.» — Евангелие от Матфея (глава 7, стихи 13–14)
Вот, быть может, самая точная карта пути, какая существует в мировой литературе. И она — в Евангелии.
Сын берёт свою долю, уходит в дальнюю сторону, расточает всё, доходит до крайности — готов есть из корыта со свиньями. И там, на самом дне, происходит то, что дороже всех чудес: «придя в себя», он поднимается и идёт домой. Отец, увидев его издалека, бежит навстречу, обнимает, надевает лучшую одежду, устраивает пир. Притча о блудном сыне (Евангелии от Луки, глава 15, стихи 11–32).
Разберём медленно, потому что здесь всё важно.
Сначала — отпадение. Уход от того, что есть. Человек думает, что свобода — это уйти. Потом — расточение. Он тратит всё, что имел, на пустое. Потом — дно. Голод, унижение, потеря всего. И вот на этом дне — «придя в себя». Это не просто раскаяние. Это про-бу-ждение. Человек впервые видит себя со стороны. Задаёт себе вопрос: зачем я так живу? И этот вопрос — уже начало пути.
А дальше — то, что я считаю сердцем притчи. Он не остаётся на дне, проклиная себя. Он встаёт и идёт. Он делает шаг. Он не знает, примут ли его, — и всё равно идёт. И отец не ждёт, пока сын дойдёт и всё объяснит. Отец бежит навстречу.
Что это значит по существу? Никогда не поздно. Никогда не потеряно настолько, чтобы нельзя было вернуться. И — если посмотреть внимательно — у человека уже была дорога домой. Она была всегда. Он просто её забыл. Путь — уже есть; его нужно только обнаружить и по нему пойти.
Мне эта притча дорога ещё и потому, что она точно описывает то, что я наблюдал в жизни людей множество раз: пробуждение начинается с вопроса к себе. Не с правильного ответа — а с честного вопроса. И всякий, кто задал этот вопрос по-настоящему, уже сделал первый шаг.
В Евангелии есть мысль, к которой я возвращаюсь постоянно: зов есть у всех, но откликаются не все.
«Много званых, но мало избранных.» (Евангелие от Матфея, глава 22, стих 14).
Званы — все. Избраны — те, кто откликнулся. Не потому, что кто-то избран свыше помимо воли человека, а потому, что отклик — дело свободного выбора. Зов приходит ко всем, но кто-то закрывает уши, кто-то боится, кто-то предпочитает удобное.
Вспомним богатого юношу. Он подходит к Учителю с искренним вопросом: что сделать, чтобы наследовать жизнь вечную? Ему отвечают: соблюдай заповеди. Он отвечает: всё это я соблюдаю с юности. И тогда звучит главное: продай имение твоё и раздай нищим, и приходи, следуй за Мной. И юноша отходит с печалью, потому что у него большое имение.
Как это точно! Зов пришёл. Зов был услышан. Человек даже пришёл и спросил. И — не смог откликнуться. Ушёл с печалью. Он стоит у самых врат — и не делает шаг.
И это тоже важнейшая часть евангельского учения: зов не насилует. Зов не ломает волю. Зов приходит — и ждёт отклика. Можно откликнуться, можно отойти с печалью. Свобода выбора неотменяема. Человек сам выбирает, идти ли ему.
А куда ведёт путь? К чему он приводит того, кто всё-таки откликнулся?
Евангелие отвечает так, что у меня захватывает дух: к служению. К отдаче себя.
«Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёною?» «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы.» (Евангелие от Матфея, глава 5, стихи 13–14)
Это не про то, чтобы спрятаться в своей келье и спасать только себя. Это про то, что преображённый человек становится нужен другим.
И дальше — прямым текстом: «Кто хочет быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым, да будет всем рабом». Вершина — не трон, а умывание ног. Не власть над другими, а отдача себя ради них.
Вот куда ведёт путь. Не к тому, чтобы возвыситься, а к тому, чтобы отдать. Не к тому, чтобы взять, а к тому, чтобы послужить. И заметьте: и Пифагор, и Конфуций, и восточные мастера — независимо друг от друга, не зная друг о друге, пришли к тому же. На вершине у всех — служение. Куда бы ни вёл путь, дорога сходится в одной точке. Это не Евангелие изобрело — это общая закономерность человеческого духа, которую Евангелие выразило на своём языке особенно чисто.
Вот то, что я считаю сердцем всего Евангелия. Не сложная догматика, не рассуждения о природе Бога, — а простые слова, сказанные на горе под открытым небом.
Блаженны нищие духом. Блаженны плачущие. Блаженны кроткие. Блаженны милостивые. Блаженны чистые сердцем. Блаженны миротворцы.
Не судите, да не судимы будете. Прощайте, и прощены будете. Любите врагов ваших. Молитесь за обижающих вас.
Не собирайте сокровищ на земле. Смотрите на птиц небесных: не сеют, не жнут, а Отец ваш питает их. Посмотрите на лилии полевые, как они растут: не трудятся, не прядут, — но и Соломон во всей славе не одевался так, как каждая из них. (Евангелие от Матфея, глава 5 — 7).
Сколько тут всего — и всё о человеке. О том, как преображается человек изнутри. Не из страха наказания, а из пробудившейся любви. Это слово обращено не к внешнему — соблюдай правила, — а к внутреннему: выбери кротость, выбери милость, выбери чистоту сердца. Выбери сам.
Для меня Нагорная проповедь — это та самая глубина, к которой вело всё человечество. Это путь в чистейшем виде. И именно об этом поздние богословские лабиринты почти не говорят.
Продолжу одну из самых важных для меня линий Евангелия.
Зороастр поставил свободный выбор в центр мироздания: человек — участник драмы, его выбор имеет вес. Евангелие подхватывает эту ось и доводит её до полноты. Всё учение — о выборе. Выбери узкий путь. Выбери милость. Откликнись на зов. Встань и иди.
Даже в самом строгом виде это звучит не как приговор, а как приглашение:
«Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Евангелие от Матфея, 5:48).
Заметьте, что здесь нет ни кары за неисполнение, ни осуждения за несовершенство. Есть только призыв — и уверенность, что это достижимо. Не потому что человек обязан, а потому что он может. Это зов к тому, что возможно, — и вера в то, что человек способен откликнуться.
И здесь я должен честно сказать о своей самой твёрдой позиции, которую буду разворачивать дальше отдельно. Без свободы выбора рушится всё: и путь, и ответственность, и сам смысл преображения. Если человек — сосуд, заранее вылепленный и решённый чужой волей, то незачем меняться и не за что отвечать. Всё евангельское учение держится на другом: ты можешь выбрать. Тебе дана такая власть.
---
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не ищет своего.» — Апостол Павел, 1 Коринфянам 13
Об апостоле Павле нужно говорить отдельно. Это — фигура, без которой невозможно понять, чем стало христианство, — но фигура непростая.
Сначала — с благоговением. Превращение Савла-гонителя в апостола Павла — один из величайших образов преображения, какие я знаю (Деян. 9:3–9).
Человек, одобрявший убийство Стефана, шедший в Дамаск (Деяния, глава 7:58, глава 8:1) , чтобы гнать христиан, — стал тем, кто написал слова о любви, читаемые на свадьбах две тысячи лет: «Любовь долготерпит, милосердствует… не ищет своего». Он нёс учение народам, прошёл голод, побои, кораблекрушения, тюрьмы — и остался верен. Это подлинный путь. Это разворот из тьмы к свету на полном ходу.
А теперь — с честностью. Савл не ходил с Учителем по дорогам Галилеи. Он пришёл позже. Это важно понимать: он не был очевидцем слов, которые записаны в Евангелиях. Он учился в другой школе: был фарисеем, человеком учёной традиции, знатоком закона. И он принёс в молодое учение своё. Переложил древние традиции на новый лад. Ввёл рассуждения, которых в Евангелиях нет и в помине. Значительная часть того, что мы теперь называем христианским учением, — по сути есть учение Павла, а не прямые слова Иисуса.
Это не обвинение. Это историческая констатация. И я привожу её не чтобы умалить Павла, а чтобы понять: Евангелие и христианское учение — не одно и то же. Между словами, произнесёнными на горе, и догматикой, сложившейся через столетия, — большая дистанция, которую прошли люди. Люди, делавшие это нередко из самых лучших побуждений, — и всё же добавлявшие себя.
Вот пример, который для меня показателен, — и я не раз буду к нему возвращаться.
Павел рассуждает о предназначении. По сути он спрашивает: за что Бог наказывает фараона, если Сам ожесточил его сердце, Сам вложил в него эти намерения? И отвечает себе образом горшка и горшечника:
«Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почётного употребления, а другой для низкого?» И ещё: «Разве скажет изделие сделавшему его: зачем ты меня так сделал?» (Римлянам. 9:20–21)
Но такое рассуждение, на мой взгляд, только запутывает. Оно приводит к тому, что человек — глина, а не выбирающий. Оно отнимает у человека ту свободу выбора, без которой нет ни пути, ни ответственности. Если всё предрешено, то учение о милосердии, о кротости, о любви к врагам теряет смысл: какой смысл обращаться к сердцу того, что уже вылеплено и решено?
А ведь Нагорная проповедь — об обратном. Она вся обращена к выбирающему сердцу. И вот что я отмечаю с грустью: об этом Павел в своих доктринальных местах почти не пишет. Его внимание уходит в построение системы — а сердце учения остаётся на горе, в простых словах.
Это моё мнение. Я не объявляю его истиной. Я открыт к диалогу, к возражению, к тому, что меня поправят более сведущие. Богословы наверняка скажут мне, что я упрощаю, что у Павла есть и другое. Возможно, я ошибаюсь. Но я обязан честно сказать, что вижу.
И я привожу это не чтобы отвергнуть Павла. Я привожу это, чтобы обозначить позицию: в великих традициях вместе с зёрнами истины есть и человеческие наслоения. Различать их — не кощунство, а труд уважения. Зерно отделяют от шелухи не из презрения к колосу, а ради хлеба.
Одно уточнение, без которого понимание останется неполным.
Когда говорят о восхождении «от обывателя до учителя», легко по ошибке отнести этот путь к самому Иисусу — будто Он, как восточный мастер, прошёл дорогу с нуля, рос, развивался и дорос до Учителя.
Но по евангельскому вероучению это не так. Учитель Иисус — Спаситель, Сын Божий — пришёл уже во всей полноте. В Нём изначально было заключено Слово. Он не развивался от низшего к высшему. Он уже был на вершине: ещё мальчиком учил в храме священнослужителей. Можно по-разному относиться к этому — кому-то это покажется областью мифа, — но по вероучению дело обстоит именно так. И в этом отличие от восточных мастеров, проходивших путь с нуля.
А вот апостолы действительно прошли путь. Они были обывателями — рыбаками, сборщиками податей, простыми людьми — и стали теми, кто понёс учение тысячам. Их преображение — это наблюдаемое восхождение человека. Именно путь апостолов, а не Учителя, — тот самый видимый путь развития, о котором говорит Евангелие.
---
«Не заботьтесь, что говорить. Ибо не вы будете говорить.» — Евангелие от Матфея 10:19–20)
Вот то, что поразило меня в евангельском тексте сильнее всего.
«Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать. Ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас.»
Остановитесь на этом. «Не вы будете говорить.» Смена грамматики — та самая, которую я в своей системе описываю как маркер живости: не «я делаю» — «делается». Не «я говорю» — «говорится через меня».
Это чистое действие без судорожного усилия. Не готовься, не заучивай речь, не выстраивай защиту умом — доверься тому, что заговорит из глубины в нужный момент. Ум, судорожно готовящий ответ, — это противление, это страх. Отпустить его, довериться источнику — значит идти легко.
И вспомните Пушкина: «Правдив и свободен их вещий язык.» Вещий — от «ведать». Язык, текущий из источника, а не сконструированный из страха. Пушкин и евангелист говорят об одном состоянии, только разными словами. Слово, которое не подбирается, а находится само. Слово, которое попадает — потому что идёт не из расчёта, а из глубины.
И заметьте: это дано в тот час — в момент крайнего испытания, когда человек уже отдал себя пути, уже заплатил цену. Не вместо пройденного, а как его плод. Источник заговорил через апостолов не потому, что они ничего не делали, — а потому, что сначала стали достаточно прозрачными.
И вот формула, мимо которой я не могу пройти:
«И уже не я живу, но живёт во мне Христос.» (Галатам 2:20)
Высшее состояние, в котором «я» отступает, становится прозрачным — стеклом, через которое виден свет. «Уже не я живу» — отступление «я». «Живёт во мне Христос» — источник, действующий через прозрачное ядро.
И заметьте параллель: суфийская фана — «растворение», православный исихазм, даосское недеяние, восточная идея о том, что мастер «растворил себя». Разные традиции, разные языки, разные эпохи — а описывают одно: максимальное присутствие без эго. Не уход из мира — а полная прозрачность в мире.
Это не благочестивая метафора. Это свидетельство о состоянии, до которого доходит человек на вершине пути, — когда действие идёт без усилия, потому что действует уже не изолированное «я», а нечто большее через него. Пушкинское «вещее» слово, гора и птицы небесные, «Дух говорит в вас» — всё это об одном: человек становится руслом.
В православной традиции есть практика, которую я не могу обойти, — умная, или сердечная, молитва.
Короткие слова, повторяемые не языком, а как бы самим сердцем, пока они не начинают звучать сами, без усилия говорящего. Практикующие описывали состояние, в котором молитва «творится сама»: человек уже не произносит её волевым усилием — она течёт в нём непрерывно, как дыхание.
Видите маршрут? Сначала — усилие: человек заставляет себя повторять, ум сопротивляется, отвлекается. Потом — дисциплина: воля как инструмент, регулярность. Потом — ритм: молитва становится привычкой, фоном. И наконец — поток: она творится сама, без «я».
Тот же маршрут, что и в любом долгом труде: от сопротивления через дисциплину к потоку. Только здесь материал — не действие, не ремесло, а слово, обращённое вглубь.
И это важно: исихазм учит, что состояние приходит не через чудо, а через долгий труд. Через усилие. Значит — это переносимо. Это метод, а не молния.
Спущусь с высот на землю.
Спросите опытного оратора, лектора, мастера сцены: как он готовится к выступлению? Многие скажут неожиданное. На ранних этапах — готовился до последней запятой, заучивал, репетировал перед зеркалом. А в мастерстве — перестал. Знает тему, чувствует зал, выходит — и говорит. Слова находятся сами. Лучшие фразы рождаются прямо на сцене, те, которых не было в заготовке.
Это то самое евангельское «не заботьтесь, что говорить». Новичок ещё заботится, потому что не может иначе. Мастер уже не заботится — потому что прошёл достаточно, чтобы довериться потоку.
И здесь важнейшая оговорка: это не стартовая точка. Нельзя сказать новичку «просто доверься потоку, не готовься» — он провалится. Поток становится доступен только после того, как пройдены усилие, дисциплина, ритм. Оратор доверяется сцене не потому, что ленив, а потому, что за спиной сотни выступлений.
Вот почему этот пример мне дороже всех чудес. Он доказывает: то, что Евангелие описывает возвышенным языком, достижимо через обычный человеческий труд. Ногами. Ступень за ступенью.
---
«Красота спасёт мир.» — Ф. М. Достоевский
Евангельские образы живут не только в тексте — они разошлись по всей мировой культуре и стали общим языком человечества.
Рембрандт, «Возвращение блудного сына». Старик в тёмно-красном, склонившийся над коленопреклонённым сыном в лохмотьях; одна рука отца — жёсткая, мужская, другая — мягкая, женская; свет падает только на двоих: на лысую голову сына и на лицо отца, закрывшего глаза. Всё остальное — во тьме. Это и есть Евангелие в красках: тьма вокруг, свет — на прощении.
«Блудный сын» Прокофьева. Композитор взял притчу и пересказал её музыкой — и там та же дуга: уход, расточение, пустота, возвращение. Слушая, понимаешь притчу телом, а не головой.
Достоевский. Раскольников — образ человека, чей выбор ушёл в сторону, но в самой глубине которого остался свет; воскресение героя через Соню — это евангельская притча, рассказанная языком романа. И старец Зосима, склоняющийся перед простым народом, — образ служения как вершины.
«Моцарт и Сальери» Пушкина. Сальери — труженик, «поверивший алгеброй гармонию», поднявшийся усилием; Моцарт — тот, через кого «делается само», чистый поток, дар без натуги. То самое «не вы будете говорить» против смертельно напряжённого усилия ума.
Якоря нужны и из живой жизни, не только из книг.
Савл, ставший Павлом. Архетип разворота на полном ходу. Реальный, документированный поворот целой судьбы — от гонителя к апостолу.
Франциск Ассизский. Сын богатого торговца, прожигавший юность, услышал зов, снял с себя одежды на площади, вернув их отцу, и пошёл служить прокажённым. Чистый переход от приобретения к отдаче.
Виктор Франкл. Психиатр, прошедший лагеря смерти и вынесший оттуда не озлобление, а учение о смысле. Тот, кто на самом дне нашёл то, ради чего стоит жить. Его жизнь — доказательство, что свобода выбора остаётся за человеком даже там, где отнято всё.
Эти истории — не доказательство. Это живые лица, в которых узнаётся путь, описанный Евангелием.
---
«Многое из того, что было действенно для старого мира, уже не годится для нового.»
Возвращусь к тому, с чего начал.
Евангелие — не начало человеческого поиска и не его единственный финал. Это одна из вершин. В нём сфокусировалось многое из того, что было продумано до него: египетские мистерии с их смертью и воскресением; греческие таинства зерна; зороастрийская ось выбора; пифагорейские ступени посвящения; писания пророков; устав общин ессеев. Евангелие впитало это — и там, на горе, под открытым небом, прозвучало короткими, простыми словами.
Но рядом с ним, независимо от него, свои вершины восходили и другие традиции. Конфуций и Сю-Ха-Ри не знали о нём. Индийские и даосские учения шли своими путями. И они — тоже нащупали главное: у человека есть путь, выбор реален, вершина — служение. То, что разные вершины оказались похожи, — самое сильное доказательство: речь идёт не о выдумке одного автора, а о закономерности, которую человек открывает всюду.
Для западного мира Евангелие стало вехой и фундаментом. После него — вся дальнейшая история, нравственность, культура, искусство, право. Фундамент, на котором строилась цивилизация. Это его роль, и она огромна.
Что же именно открыто в этой точке? Три вещи, по-моему, самое главное.
Первое: путь — уже есть. Не надо его изобретать. Притча о блудном сыне — это карта, которую нельзя потерять, потому что она внутри. Надо только «прийти в себя», задать вопрос и сделать шаг.
Второе: выбор — твой. Зов приходит ко всем. Отклик — свободен. Можно встать и пойти, можно отойти с печалью. Никто не насилует волю — и в этом достоинстве человека вся высота учения.
Третье: вершина — служение. Не взять, а отдать. Не возвыситься, а послужить. Соль земли, свет мира. Куда бы ни вёл путь — он сходится здесь.
И здесь, в самом конце, скажу прямо о том, что было скрыто всю статью.
Всё, что я исследовал здесь, — о Евангелии. Не о сравнении двух книг. У MOTIVERIKON нет равного места рядом с источником — он вырос из живого наблюдения: из практики обучения, из наблюдения за ростом учеников, за тем, как передаётся мастерство и знание, из психологии, типологии, из размышлений о развитии человека. Книги — в том числе и эта — питали меня, но не они были главным.
Так зачем же я читаю Евангелие с высоты практики? Затем, что Евангелие не учит мастерству. Оно не рассказывает, как вести ученика, как передавать знание, как строить ступени роста. Оно говорит о смысле пути — но не о его ремесле. И вот парадокс: именно с высоты того, что я накопил о развитии и передаче, я читаю этот источник заново — и многое в нём становится понятнее. Три вещи, открытые в евангельской точке — путь, выбор, служение, — я беру как основание. А практика — ступени, мотивы, уровни, сферы — это способ пройти евангельский путь ногами, шаг за шагом. Чтобы «прийти в себя» не осталось прекрасным образом, а стало тем, что человек делает.
Все мои статьи — версии. Личный взгляд, который будет меняться, углубляться, исправляться. Я не богослов, я ограничен в знаниях, опыте, навыках. Возможны ошибки, неверные выводы, опора на неточные факты. Я опираюсь на синодальный перевод, а не на греческий оригинал.
Я не выношу приговор источнику. Я раскапываю в нём зёрна. И самое крупное зерно, которое я нашёл в Евангелии, я держу в открытой ладони и протягиваю читателю: путь уже есть, выбор твой, а вершина — служение. Решай сам. Это и есть твоя свобода выбора.
---
Я смотрел в этот источник — и он отразил прежде всего человека. Его падение и его возвращение. Его страх и его смелость. Его готовность откликнуться и его неготовность. Евангелие — не о далёком небе. Оно — о тебе и обо мне.
| Евангельский язык | Язык пути |
|---|---|
| Призвание, «много званых» | Зов, который ждёт отклика |
| «Придя в себя» (блудный сын) | Пробуждение: первый честный вопрос к себе |
| Богатый юноша, отошедший с печалью | Свобода отказаться от пути |
| Соль земли, свет мира | Путь как служение другим |
| «Отдать последнюю рубашку» | Вершина: отдать себя |
| Зерно, падающее в землю | Преображение: старое умирает ради нового |
| «Не заботьтесь, что говорить» | Действие без усилия, поток |
| «Уже не я живу» | Максимальная прозрачность, «я» отступает |
| Нагорная проповедь | Ядро: выбор сердца, а не внешнее правило |
| Предначертание (горшок и горшечник) | Наслоение, требующее различения |
Первый. Евангелие — одна из вершин, а не единственная точка. В нём сфокусировалось многое из предшествующего поиска человечества. Но рядом с ним, независимо от него, свои вершины восходили и другие традиции — и пришли к похожему. Это совпадение, а не течение к одному центру; и именно совпадение говорит о реальной закономерности.
Второй. Путь — уже есть, и выбор — твой. Притчи говорят не о насилии над волей, а о свободном отклике: можно встать и пойти, можно отойти с печалью. Рассуждения о жёстком предназначении — человеческое наслоение, и, на мой взгляд, запутывающее. Ядро учения — на горе, в простых словах, обращённых к выбирающему сердцу.
Третий. Вершина — служение. Куда бы ни вёл путь — египетский, греческий, восточный, евангельский, — на вершине стоит одно: отдать себя. Евангелие не изобрело эту точку, оно дошло до неё и выразило её особенно чисто.
Эта статья связана с другими в серии «Истоки и горизонты»: с разговором о египетских и греческих мистериях, о зороастрийской оси выбора, о пифагорейской школе, о конфуцианском пути, о Сю-Ха-Ри и передаче мастерства. Все они — источники одного поиска, шедшего и пересекавшегося, и порой — совсем порознь.
И последнее — самое важное.
Эта статья — версия. Она изменится, углубится, исправится. Я не претендую на истину в последней инстанции. Я читаю, думаю, наблюдаю — и протягиваю это вам.
Возразите мне. Поправьте меня. Расскажите, что увидели вы. Ответственность за свою жизнь человек несёт сам — и только он сам. Так и с толкованием: у каждого есть право осмысливать древний текст самостоятельно, и никто не стоит между человеком и источником.
Смена мировоззрения уже идёт. Я хочу, чтобы она шла не только сверху, со стороны власти, но и снизу — голосом обычного человека, который имеет право читать, думать и говорить.
Напишите мне. Я открыт.
— Сергей Колост